Понятия вред вина противоправное действие

®

УДК 347.5 ББК 67

СООТНОШЕНИЕ ВИНЫ И ПРОТИВОПРАВНОГО ПОВЕДЕНИЯ

В ГРАЖДАНСКОМ ПРАВЕ

Голубцова Юлия Анатольевна

Соискатель кафедры гражданского права,

Пермский государственный национальный исследовательский университет grazhdanskoe.pravo@gmail.com

ул. Букирева, 15, 614990 г. Пермь, Российская Федерация

Аннотация. Рассмотрена взаимосвязь двух самостоятельных условий гражданско-правовой ответственности — вины и противоправного поведения — в контексте поведенческого подхода к вине в гражданском праве. Доказано, что вина в поведенческом смысле частично совпадает с понятием противоправного бездействия, что создает теоретические и правоприменительные проблемы. Уделено внимание двум самостоятельным основаниям исключения гражданско-правовой ответственности — непреодолимой силе и невиновности. Целью настоящей научной статьи является формирование комплексного представления о вине как элементе категориального аппарата гражданского права с учетом состояния современной отечественной цивилистической доктрины, гражданского законодательства и практики его применения. В задачи данного исследования входит соотношение вины с объективным условием гражданско-правовой ответственности — противоправным поведением. Методологическую основу исследования составили общенаучные методы: диалектический, системный, структурно-функциональный, а также частные методы научного исследования: формально-логический, структурно-правовой, юридико-технический. В результате исследования установлено: поведенческое понимание вины как непринятия мер для исполнения гражданско-правовой обязанности приводит к уничтожению самостоятельности таких двух оснований исключения ответственности, как непреодолимая сила и невиновность.

Ключевые слова: противоправность поведения, вина, непреодолимая сила, гражданское правонарушение, действие, бездействие, объективный признак бездействия, субъективный признак бездействия, юридическая ответственность.

Противоправность поведения является обязательным признаком правонарушения и одним из объективных элементов его состава — объективной стороной, под которой пони-¡12 мается «внешнее описание совершенного лицом противоправного деяния» . <С Противоправное поведение объективиру-2 ется в двух формах — действие и бездействие. » Противоправное действие не соответствует ю запрещающим нормам права, а противоправное бездействие нарушает обязывающие пра-@ вовые нормы.

Бездействие является формой пассивного поведения и выражается в неисполнении предписаний закона: «Бездействие противоправно, если закон предписывает, как необходимо действовать в соответствующих ситуациях» .

И.С. Самощенко писал, что противоправное бездействие есть «несовершение требуемых правом действий» . Г.К. Матвеев отмечает, что бездействие «представляет собой несовершение конкретного действия, то есть такого, которое предписывалось

данному субъекту, вменялось ему в обязанность» .

В научной литературе существует мнение, что бездействие не способно причинить вред. М.Д. Шаргородский отмечал, что бездействие не может породить объективный результат, между ним и вредом отсутствует объективная причинная связь» .

Некоторые ученые-правоведы вообще не делают принципиальных различий между действием и бездействием правонарушителя. О.А. Красавчиков писал, что ответственность «может иметь место лишь за совершенные определенным лицом или лицами действия. Так, должник, не исполнивший обязательство, отвечает за то, что он не совершил действие, которое он обязан был совершить в силу ранее заключенного договора» . Неисполнение обязательства является бездействием должника.

Противоправное бездействие обладает объективным и субъективным признаками: правонарушитель бездействует, если он не только должен был в силу закона исполнить обязанность, но и мог ее исполнить.

Объективный признак бездействия означает, что правонарушитель должен был исполнить обязанность, содержащуюся в законе, договоре или обычае. Субъективный признак бездействия наличествует, если правонарушитель имел возможность исполнить предписанную законом, договором или обычаем обязанность.

Доказать наличие объективного признака бездействия несложно. Если, например, предметом договора строительного подряда является строительство трехэтажного дома, то имеется обязанность подрядчика построить такой дом. И при ее нарушении констатируется объективный признак бездействия: лицо должно было в силу договора построить, но не построило дом.

При наличии объективного признака бездействия противоправное поведение может быть исключено отсутствием субъективного признака бездействия: лицо хотя и должно было исполнять возложенную на него обязанность, но не могло ее исполнить. Субъективный признак противоправного бездействия заключается в том, что правонарушитель мог исполнить обязанность в сложившейся конк-

ретной ситуации. Исполнению обязанности может препятствовать действие непреодолимой силы, недостаток физических сил или опыта, эмоциональное состояние, возраст, здоровье, отсутствие необходимых орудий и средств. Если лицо не могло исполнить свою обязанность, то квалифицируется непредотв-ратимость правонарушения.

Отсутствие объективного или субъективного признака бездействия приводит к отсутствию противоправного поведения и, как следствие, к исключению юридической ответственности. В литературе обоснованно отмечается, что противоправность причинения вредных последствий должна презюмировать-ся, а не безусловно предполагаться , а следовательно, допустимо доказывать, что вредные последствия наступили правомерно.

Противоправное бездействие — это нарушение обязывающих норм: пассивный правонарушитель не предпринимает необходимые меры (усилия) по исполнению обязанности и, как следствие, не исполняет ее. Чтобы установить отсутствие субъективного признака бездействия, необходимо доказать, что лицо предпринимало меры для предотвращения наступления вредных последствий, но все равно не смогло их предотвратить. Для привлечения к ответственности за бездействие важно установить, имелась ли у лица реальная возможность предотвратить вред. Если такая возможность отсутствовала, то перед нами непредотвратимость правонарушения, отсутствие субъективного признака бездействия.

Согласно общетеоретическим представлениям реальная возможность исполнить свою обязанность и предотвратить вредные последствия может отсутствовать как по объективным (непреодолимая сила), так и по субъективным (возраст, здоровье, опыт) причинам.

Деликтные правонарушения могут совершаться в форме как действия, так и бездействия. Очевидно, что при ударе ножом вред здоровью причиняется действием правонарушителя, тогда как при падении с крыши дома снежной глыбы на прохожего вред причиняется противоправным бездействием собственника дома. Однако в целом деликт нарушает запрещающую норму — запрещено причинять вред другому лицу (ст. 1064 ГК РФ).

Договорное правонарушение заключается в нарушении общей обязывающей нормы «лицо обязано исполнить обязательство надлежащим образом» (ст. 309 ГК РФ). Нарушить обязывающую норму права можно только бездействием: лицо было обязано сделать, но не сделало.

Важно отметить, что в структуре договорного обязательства могут быть юридические активные и пассивные обязанности. Согласно п. 1 ст. 307 ГК РФ в силу обязательства одно лицо (должник) обязано совершить в пользу другого лица (кредитора) определенное действие: передать имущество, выполнить работу, уплатить деньги и т. п., либо воздержаться от определенного действия, а кредитор имеет право требовать от должника исполнения его обязанности. Таким образом, должник должен либо совершить определенное действие, либо воздержаться от действий, то есть бездействовать.

Если не исполняется пассивная обязанность должника, то его правонарушение все равно выражено в форме бездействия — неисполнении обязательства надлежащим образом.

В силу п. 1 ст. 401 ГК РФ ответственность наступает за «неисполнение обязательства» либо за «исполнение обязательства ненадлежащим образом». На первый взгляд, можно сделать вывод о том, что существует два вида договорных правонарушений: например, если подрядчик не построил дом, то он совершил «неисполнение обязательства», а если построил только один из трех этажей дома, то он «исполнил обязательство ненадлежащим образом».

Таким образом, законодатель учел полное и частичное неисполнение обязательства. Но обе разновидности неисполнения являются противоправным бездействием — неисполнением обязательства надлежащим образом. Если в соответствии с договором подрядчик обязался построить трехэтажный дом, то и полное отсутствие результата работ, и частичное его наличие будут свидетельствовать о том, что подрядчик не исполнил договорное обязательство надлежащим образом.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Противоправность поведения должника в договорных правонарушениях существует только в форме бездействия, а именно в виде неисполнения обязательства

надлежащим образом, независимо от полноты неисполнения. Таким образом, гражданский правонарушитель не предпринимает необходимых мер по исполнению обязательства и, как следствие, не исполняет его надлежащим образом, то есть совершает соответствующее правонарушение в форме бездействия.

С учетом вышеизложенного общетеоретического учения о бездействии лицо может быть освобождено от юридической ответственности, если докажет, что оно либо не было должно исполнять обязательство, либо не могло его исполнить.

Подчеркнем, что опровергнуть наличие объективного признака бездействия несложно: нужно лишь доказать, что вменяемая обязанность не входила в соответствии с законом или договором в обязательство лица.

Субъективный признак бездействия связан с тем, что лицо могло исполнить обязательство (в договорном правонарушении) или могло не причинить вред (в деликтном правонарушении).

Если лицо могло, то есть имело реальную возможность исполнить предусмотренную законом или договором обязанность, но не исполнило ее, то оно совершило правонарушение в форме бездействия.

Однако имеются обстоятельства, которые превращают реальную возможность что-то выполнить в невозможность это сделать, а предотвратимость вредных последствий превращают в их непредотвратимость. Должник может доказать, что он предпринял все меры для исполнения своей обязанности, но при этом он все равно не смог исполнить обязательство или не смог не причинить вред, поскольку столкнулся с непредотвратимыми для себя обстоятельствами.

Например, непреодолимая сила приводит к тому, что лицо хотя и должно было в силу закона или договора совершить определенные действия, но не могло их совершить.

Невозможность исполнения юридической обязанности может быть связана не только с внешними обстоятельствами, но и с субъективными особенностями лица. Этот вывод в гражданском праве важен для деликтов.

Непредотвратимость как субъективный признак бездействия характеризуется тем,

что лицо, несмотря на все предпринятые необходимые и возможные меры и усилия, оказывается неспособным противостоять наступлению вредных последствий, вреда. Таким образом, в случае принятия таких мер при наступлении вредных последствий (неисполнение обязательства, причинение вреда) должно констатироваться отсутствие противоправного поведения в форме бездействия.

Однако в соответствии со ст. 401 ГК РФ принятие мер для исполнения обязательства является характеристикой виновности, а не противоправности поведения лица. Таким образом, закрепленный в законе поведенческий (объективистский) подход к вине сталкивается с общеправовым учением о противоправном бездействии.

Сторонник поведенческого взгляда на вину Б.И. Путинский неоднократно подчеркивал, что под виной следует понимать наличие двух обстоятельств: «1) наличие у должника реальных возможностей для надлежащего исполнения и 2) непринятие им всех необходимых мер к недопущению нарушения, предотвращению вреда» . Таким образом, получается, что наличие реальных возможностей — это и признак вины, и признак бездействия.

В связи с этим, на наш взгляд, представляется обоснованным мнение О.А. Кузнецовой о том, что «»непринятие мер по исполнению обязательства» и «неисполнение обязательства» соотносятся как процесс и результат: именно непринятие мер по исполнению приводит к неисполнению. При этом данные категории связаны диалектически, и поэтому одна из них не может относиться к субъективной стороне правонарушения — вине, а другая — к объективной его стороне — противоправности. В результате вина растворяется в противоправном поведении и не имеет в гражданском праве самостоятельного значения» .

Важно отметить, что представители поведенческого подхода к вине прямо пишут, что вина — «это деятельность субъекта, его поведение в отношении своих дел и обязанностей, из которого следует, что лицо действовало без необходимой при данных обстоятельствах степени заботливости, добросовестности и осмотрительности» . Именно поэтому в рамках объективистского подхода к вине

и возникает вопрос о разграничении категорий «вина» и «противоправная деятельность (поведение)».

То, что лицо не может исполнить свою обязанность, связано с противоправностью его пассивного поведения, а не с виной. Если обязанное лицо не могло предотвратить наступление вредных последствий, несмотря на все предпринятые меры, то оценка его виновности представляется излишней. Если же обязанное лицо имело фактическую возможность совершить требуемые действия, которые могли предотвратить наступление вредных последствий, но не сделало этого (то есть не предприняло всех необходимых мер), то налицо противоправное поведение в форме бездействия. Но для привлечения к виновной гражданско-правовой ответственности еще подлежит оценке вопрос о вине (невиновности) должника. Лицо, которое должно было и могло исполнить обязательство, может оказаться невиновным и тем самым исключить свою ответственность.

Принять меры по исполнению обязательства — значит совершить действия для исполнения его. Прав В.А. Ойгензихт, отмечавший, что «нередко необходимой причиной нарушения является бездействие, но нельзя не видеть связи между действием и бездействием, между активным и пассивным поведением» .

Представление же о вине как о несовершении необходимых действий (мер) для исполнения обязанности ведет к смешению категорий «вина» и «противоправное бездействие».

Сторонники поведенческого подхода к вине утверждают, что в настоящее время для оценки вины используются не трудно устанавливаемые внутренние психические процессы, а «объективное проявление субъективного психического отношения лица к собственному поведению» . Однако объективное проявление психологической вины есть противоправное поведение. Каким образом криминологи квалифицируют прямой умысел при ударе потерпевшего ножом в висок? Именно по внешнему поведению: удар в жизненно важный орган и т. п. Но сам удар в висок как объективное выражение внутренних процессов является противоправным поведением. Вина в психологическом смысле все-

гда оценивается через объективное выражение (а установить психические процессы, происходящие в прошлом в голове должника, в принципе невозможно), но это не означает, что она им и является.

В гражданском законодательстве два признака противоправного бездействия (объективный и субъективный) в нарушение теоретико-правовых и методологических представлений расщеплены. Противоправное бездействие понимается исключительно как несовершение действия, которое лицо должно было совершить. При этом несовершение действия (непринятие мер), которое лицо могло совершить при необходимой внимательности и осмотрительности, называется виной.

Эту ситуацию можно было бы объяснить простой отраслевой оригинальностью, если бы она не препятствовала использованию других гражданско-правовых категорий, например: непреодолимой силы, невиновности, форм вины и др. Обстоятельства непреодолимой силы не могут оказывать влияние на объективный признак бездействия. Ведь если обязанность лица установлена в законе или договоре, то ни землетрясение, ни пожар не могут ее устранить. Обстоятельства непреодолимой силы исключают именно субъективный признак бездействия: лицо предпринимало все меры для исполнения обязательства, но из-за стихийного бедствия все равно не смогло его исполнить, хотя и должно было в силу закона (ст. 309 ГК РФ) и договора. Другими словами, непреодолимая сила устраняет именно такой элемент состава правонарушения, как противоправное поведение лица. Безусловно, будет верным сказать, что непреодолимая сила свидетельствует и об отсутствии вины лица. Однако вопрос о вине подлежит выяснению после установления факта противоправного поведения. И если непреодолимая сила исключила противоправное поведение лица, нет смысла устанавливать его вину или невиновность: «о вине с точки зрения права нет речи, когда самый проступок — действие или бездействие — не является противоправным; когда данное поведение лица дозволено законом, оно не может быть виновным» .

В связи с этим Г.К. Матвеев обоснованно писал: «виновность всегда предполагает противоправность, но не наоборот» .

Не случайно в гражданском праве два самостоятельных основания исключения ответственности — непреодолимая сила и невиновность.

Однако понимание вины как непринятия мер, которые лицо могло предпринять, но не предприняло, приводит к тому, что единственным доказательством невиновности становятся обстоятельства непреодолимой силы. Наличие в гражданском праве множества случаев безвиновной ответственности приводит к большим теоретическим и практическим проблемам.

Непреодолимая сила исключает ответственность всех субъектов гражданского права, в том числе предпринимателей, что абсолютно обоснованно, так как в этих случаях будет отсутствовать противоправность поведения как обязательный элемент всех составов гражданских правонарушений. Однако некоторых субъектов гражданских отношений, осуществляющих предпринимательскую деятельность, от ответственности освобождает также и невиновность.

Так, производитель сельскохозяйственной продукции, не исполнивший обязательство либо ненадлежащим образом исполнивший обязательство, несет ответственность при наличии его вины (ст. 538 ГК РФ); энергоснаб-жающая организация несет ответственность за неисполнение или ненадлежащее исполнение договорных обязательств (за перерыв в подаче энергии абоненту) при наличии ее вины (п. 2 ст. 547 ГК РФ); исполнитель несет ответственность перед заказчиком за нарушение договоров на выполнение научно-исследовательских работ, опытно-конструкторских и технологических работ, если не докажет, что такое нарушение произошло не по вине исполнителя (п. 1 ст. 777 ГК РФ).

В указанных случаях законодатель предписывает отвечать данным субъектам предпринимательской деятельности только при наличии вины. Виновная ответственность соответствующих сторон указанных договоров введена обоснованно.

Таким образом, с учетом особенностей отдельных договоров и специфики сфер производственной деятельности законодатель установил для отдельных субъектов предпринимательской деятельности льготный режим

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

ответственности, а именно дополнительное основание для исключения ответственности -их невиновность. Следовательно, они могут исключить свою ответственность доказательством либо наличия обстоятельств непреодолимой силы, либо своей невиновности.

Но поскольку в гражданском праве имеются две фактически тождественные категориальные конструкции — «несовершение действий = бездействие» и «несовершение действий (непринятие мер) = вина», — а доказать отсутствие субъективного признака юридически значимого бездействия можно только через доказательство непреодолимой силы (лицо не могло совершить действия по исполнению обязательства, так как произошло стихийное бедствие), то доказывать причину непринятия мер и, как следствие, невиновность также стали через доказательство наличия непреодолимой силы.

Однако если невиновность — это дополнительное, наряду с непреодолимой силой, основание исключения гражданско-правовой ответственности (для некоторых субъектов), как и предписывает законодатель, то обстоятельства, их доказывающие, должны различаться, иначе в самостоятельности этих оснований исключения ответственности нет практического смысла. Но как они могут различаться, если содержание понятий бездействия (неисполнение обязательства) и вины фактически тождественно?

В связи с нормативным совпадением понятий бездействия и вины правоприменители стали устанавливать вину через противоправность поведения ответчика и фактически устраняли в таких случаях действие презумпции вины.

Действительно, если представить такую категориальную цепочку «вина — непроявление должной заботливости — неисполнение договорного обязательства — противоправное бездействие», то такую вину ответчика должен доказывать истец, так как противоправное поведение как объективное условие ответственности всегда должен доказывать истец.

Таким образом, слияние категорий вины и противоправного бездействия исключает действие презумпции вины.

То, что лицо не могло совершить действия, принять меры для исполнения обяза-

тельства, свидетельствует о том, что наступление вредных последствий для него было непредотвратимо.

Гражданское договорное правонарушение совершается только в форме бездействия (неисполнение обязательства надлежащим образом), внедоговорное — в форме как действия, так и бездействия. Категория вины как непринятие мер (несовершение поведенческих актов) не пересекается с категорией действия как совершения запрещенных поведенческих актов, при этом фактически совпадает с понятием бездействия как категориальной противоположностью действия.

Противоправное бездействие — это такое нарушение обязывающих норм, при котором пассивный правонарушитель не предпринимает меры по исполнению обязанности и, как следствие, не исполняет ее. Оно обладает объективным и субъективным признаками: гражданский правонарушитель бездействует, если он не только должен был в силу закона или договора исполнить обязанность, но и мог ее исполнить, предприняв необходимые меры. Обязанное в силу закона или договора лицо может доказать, что оно предприняло все меры для исполнения своей обязанности, но при этом оно все равно не смогло исполнить обязательство или не смогло не причинить вред, поскольку столкнулось с непредотвратимыми для себя обстоятельствами.

Представление о вине как о несовершении необходимых действий (непринятии мер) для исполнения обязанности ведет к отождествлению цивилистических категорий «вина» и «противоправное бездействие», что влечет необоснованную констатацию вины через установление признаков противоправного поведения ответчика и, как следствие, устранение действия презумпции вины.

Поведенческое понимание вины как непринятия мер для исполнения гражданско-правовой обязанности приводит к уничтожению самостоятельности таких двух оснований исключения ответственности, как непреодолимая сила и невиновность. Обстоятельства непреодолимой силы исключают противоправное поведение лица: если обязанное лицо не могло предотвратить наступление вредных последствий, несмотря на все предпринятые меры, то оценка его виновности представля-

ется излишней, поскольку отсутствует противоправное поведение. Если же обязанное лицо имело фактическую возможность совершить требуемые действия, которые могли предотвратить наступление вредных последствий, но не сделало этого (то есть не предприняло всех необходимых мер), то налицо противоправное поведение в форме бездействия, но для привлечения к виновной гражданско-правовой ответственности еще подлежит оценке вопрос о вине (невиновности) должника. Лицо, которое должно было и могло исполнить обязательство, может оказаться невиновным и тем самым исключить свою ответственность.

СПИСОК ЛИТЕРА ТУРЫ

2. Иванников, И. А. Теория государства и права / И. А. Иванникова. — М. : ИНФРА-М : Академ-центр, 2012. — 353 с.

3. Красавчиков, О. А. Возмещение вреда, причиненного источником повышенной опасности / О. А. Красавчиков. — М. : Юрид. лит., 1966. — 200 с.

5. Матвеев, Г. К. Основания гражданско-правовой ответственности / Г. К. Матвеев. — М. : Юрид. лит., 1970. — 312 с.

6. Мелехин, А. В. Теория государства и права / А. В. Мелехин. — М. : Маркет ДС, 2007. — 640 с.

7. Новицкий, И. Б. Общее учение об обязательстве / И. Б. Новицкий, Л. А. Лунц. — М. : Госю-риздат, 1950. — 416 с.

9. Пугинский, Б. И. Правовая экономика / Б . И. Пугинский, Д. Н. Сафиуллин. — М. : Юрид. лит., 1991. — 240 с.

10. Романова, Н. А. К вопросу о дефинициях вины в гражданском праве / Н. А. Романова // Научный журнал КубГАУ — 2008. — № 41 (7). — С. 3-23.

11. Самощенко, И. С. Понятие правонарушения по советскому законодательству / И. С. Самощенко. — М. : Юрид. лит., 1963. — 285 с.

2. Ivannikov I.A. Teoriya gosudarstva i prava . Moscow, INFRA-M Publ.; Akademtsentr Publ., 2012. 353 p.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

6. Melekhin A.V. Teoriya gosudarstva i prava . Moscow, Market DS Publ., 2007. 640 p.

9. Puginskiy B.I., Safiullin D.N. Pravovaya ekonomika . Moscow, Yuridicheskaya lit-ra Publ., 1991. 240 p.

THE CORRELATION OF GUILT AND ILLEGAL BEHAVIOUR

IN CIVIL LAW

Golubtsova Yuliya Anatolyevna

Candidate for a Degree, Department of Civil Law,

Perm State National Research University

Bukireva St., 15, 614990 Perm, Russian Federation

А.М. Хужин

Хужин Альфир Мисхатович — доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры гражданского права и процесса Нижегородская академия МВД России; профессор кафедры гражданского процессуального права Приволжский филиал Российского государственного университета правосудия

О трансформации принципа генерального деликта: анализ законодательства и судебной практики

В современном гражданском праве принцип генерального деликта находит свое законодательное оформление в ст. 1064 ГК РФ, гласящей, что «вред, причиненный личности или имуществу гражданина, а также вред, причиненный имуществу юридического лица, подлежит возмещению в полном объеме лицом, причинившим вред». По своей сути, в основе данного принципа презюмируется сама противоправность факта причинения вреда другому лицу.

Принцип генерального деликта прошел определенный путь своего исторического развития, получив свое зарождение еще в римском праве, в дальнейшем по-разному адаптируясь в различных правовых системах и правопорядках с учетом восприятия базисных элементов деликтного права: принципа вины и причинения, условий возмещения вреда, доказывания обстоятельств причинения вреда. В России принцип генерального деликта также имеет несколько исторических этапов своей эволюции, трансформировавшись в современное гражданское законодательство с учетом воздействия судебной практики. Рассмотрим эти обстоятельства подробнее.

В России впервые принцип генерального деликта был законодательно оформлен в середине XIX и нашел свое закрепление в ст. 574 Свода гражданских законов Российской империи (кн. 3, т. X). Существовавшие до этого отдельные казуистические правила о возмещении вреда носили фрагментарный характер и не могли претендовать на роль институционального принципа. В ст. 574 Свода фактически воспроизводилось положение французского Гражданского кодекса Наполеона и указывалось, что «всякий ущерб в имуществе и причиненный кому-либо вред или убытки, с одной стороны, налагают обязанность доставлять, а с другой — производить право требовать вознаграждения». Данное обстоятельство свидетельствовало о классическом восприятии принципа генерального деликта, существовавшее на тот момент в континентальной Европе.

Несмотря на то, что Свод законов Российской империи в статьях 647 и 648 провозглашал принцип вины, признавалось наличие ситуаций, не требующих доказательств виновного причинения вреда1. Так, в частности, устанавливалась ответственность за убытки, происшедшие от случайного события, например: железные дороги несли ответственность за смерть и повреждение здоровья (ст. 683 части 1 т. Х Свода законов), перевозчик — за утрату и повреждение груза (ст. 102 Устава железных дорог), товарные склады в связи с хранением вещей (ст. 817 части 1 т. Х Свода законов)2.

Вместе с этим, по общему правилу, именно потерпевший доказывал виновность причинителя вреда. Указывалось, что потерпевший должен доказать, что действие было вызвано умыслом или неосторожностью причинившего вред. Однако далее указывалось, что сам причинитель, может устранить предположение своей виновности, основанного на доводах потерпевшего, доказательством, что вредное последствие наступило вследствие стечения таких обстоятельств, которых он не мог предотвратить (ст. 684 части 1 т. Х Свода законов). В данных нормах происходит зарождение презумпции виновности причинителя, но пока что с обязанностью доказывания вины со стороны потерпевшего.

В целом, соглашаясь с наличием в законодательстве отступлений от принципа вины3, Г.Ф. Шершеневич считал, что закон от 21 марта 1851 года составлен по образцу французского и потому невероятно, чтобы он не воспринял основной идеи французского законодательства, построенного на принципе генерального деликта4.

Впервые в Своде законов упоминается и о видах вреда, где выделяется действительный ущерб, т.е. убытках, заключающихся в уменьшении ценности имущества в сравнении с той, которая имелась, и

1 См.: Свод законов Российской империи со включением позднейших узаконений по решениям Общего собрания и Гражданского кассационного департамента Правительствующего сената с 1866 по 1914 год включительно / под ред. А.К. Гаугера. Пг., 1915.

2 Пирвиц Э.Э. Значение вины в гражданском праве // Журнал Министерства юстиции. 1895. Кн. 3. С. 28—34.

3 Так, Г.Ф. Шершеневич приводит пример статей 477, 478 Устава торгового, (т. XI. ч. 2): «Если морское судно, спасаясь от бури, вбежит в порт и прежде, нежели может быть остановлено, учинит свалку с другим судном, стоящим в порту, и тем причинит ему убыток, то судохозяин должен заплатить половину причиненного убытка, хотя с его стороны вины его нет». См.: Шершеневич Г.Ф. Учебник русского гражданского права: (Классика российской цивилистики): в 2 т. М., 2005. Т. 2. С. 209.

4 См. там же. С. 208.

потерянной прибыли, выраженной в уменьшении ценности имущества сравнительно с той, которую оно могло иметь, если бы правонарушение не случилось.

С принятием Германского гражданского уложения (1896 г.) в европейской доктрине стал меняться вектор восприятия принципа генерального деликта в сторону закрепления положений о недозволенных действиях и их характере (умышленном и неосторожном). Эти обстоятельства повлияли и на отечественных разработчиков Проекта Гражданского уложения (1905 г.). В частности, указывалось, что «лицо, совершившее недозволенное деяние (действие или упущение) обязан вознаградить за причиненный таким деянием вред» (ст. 1065 Проекта). Фактически был разработан усредненный вариант принципа генерального деликта, с одной стороны сохранив правила о безусловности возмещения причиненного вреда, с другой — указав на характер недозволенных действий. К сожалению, Проект Гражданского уложения так и остался всего лишь ярким звеном прогрессивной цивилистической мысли.

После Революции 1917 года, только лишь Гражданский кодекс 1922 года вновь вернул законодательный статус принципу генерального деликта. В сфере деликтных обязательств, раздел XIII «Обстоятельства, возникающие вследствие причинения другому вреда» содержал сам базовый принцип генерального деликта (ст. 403), а также специальные виды деликтов: раскрывал особенности возмещения вреда источником повышенной опасности независимо от вины причинителя (ст. 404), недееспособными (ст. 405), учреждений за действия работников и должностных лиц (ст. 406-407). Отдельно прописывались обстоятельства возмещения вреда лиц, застрахованных в рамках социального страхования (ст.412-415). При определении размера ответственности указывалось, что суд во всех случаях должен принимать во внимание имущественное положение потерпевшего и причинившего вред (ст. 411).

К 1937 году начинается разработка новой системы советского гражданского права, где в духе начала вины была истолкована статья 118 ГК РСФСР. Сами конструкции норм об ответственности можно считать как сформировавшими основу современной систематики, где при отсутствии общих положений, появляются установочные нормы общего обязательственного права с отдельными особенностями их применения в отдельных договорных обязательствах, а также раздел деликтного права с общими и специальными нормами о возмещении вреда.

Уже основательно принцип генерального деликта находит свое закрепление с принятием в 1964 году ГК РСФСР1. Глава 40 «Обязательства, возникающие вследствие причинения вреда» наряду с общими нормами о данном виде ответственности была дополнена специальными деликтами (ст. 450-454). В дальнейшем общие положения принципа генерального деликта несколько модернизировались. Так, в отношении обязательств вследствие причинения вреда положения статьи 88 Основ, допускающие освобождение от ответственности при доказывании невиновного поведения, преобразовались в статью 1064 второй части ГК РФ с дополнением того, что законом может быть предусмотрено возмещение вреда и при отсутствии вины причинителя вреда2.

Проводимая с 2009 г. и по настоящее время реформа гражданского законодательства практически стороной обошла положения норм ГК РФ о деликтной ответственности. До сих пор отсутствуют общие положения о гражданско-правовой ответственности, ее условиях, формах и видах, в действующем законодательстве негативно сказывается как на практике правоприменения, так и на развитии цивилистиче-ской науки. Это не означает, что законодательных инициатив по этому поводу нет, однако в реальном нормативном воплощении оказываются лишь частные вопросы, детализирующие данный институт. Аналогичной точки зрения придерживается и А.Л. Маковский, который считает, что в ГК РФ следовало бы включить основные положения о гражданско-правовой ответственности (о вине, риске случайной гибели и порчи имущества, понятии убытков и др.), давно уже переросшие рамки норм, пригодных только для регулирования обязательств3. Действительно, вышеуказанные доводы не подлежат сомнению.

Безусловно, приветствуются, реализованные Концепцией развития гражданского законодательства РФ4 положения в ГК РФ о компенсации ущерба, причиненного правомерными действиями государственных органов и органов местного самоуправления (ст. 16.1)5, о возмещении убытков при прекращении договора (ст. 393.1), возмещении потерь, возникших в случае наступления определенных в договоре обстоятельств (ст. 406.1)6 и иные новеллы. Однако обращаем внимание на необходимость концептуальных решений по законодательному закреплению общих положений о гражданско-правовой ответственности.

В настоящее время относительно принципа генерального деликта позиция законодателя осталась неизменной, однако, судебная практика вносит свои коррективы в его восприятие. Используемая общая

1 Гражданский кодекс РСФСР (утв. ВС РСФСР 11.06.1964) // Ведомости ВС РСФСР. 1964. № 24. Ст. 407.

2 Гражданское право: учебник в в 2 т. Том. 2. / под общ. ред. М.В. Карпычева, А.М. Хужина, М., 2019. С.489.

3 Маковский А.Л. О кодификации гражданского права (1922—2006). М., 2010.

4 См. пункт 2.3 «Концепции развития гражданского законодательства Российской Федерации» (одобрена решением Совета при Президенте РФ по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства от 7 октября 2009 г.) // Вестник ВАС РФ. 2009. № 11.

5 См.: Федеральный закон от 30 декабря 2012 года № 302-ФЗ «О внесении изменений в главы 1, 2, 3 и 4 части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» // Российская газета. 2013. 11 января.

6 Федеральный закон от 08.03.2015 № 42-ФЗ «О внесении изменений в часть первую Гражданского кодекса Российской Федерации» // Российская газета, № 52, 13.03.2015.

Хужин А.М. О трансформации принципа генерального деликта: анализ законодательства

модель, закрепленная в ст. 1064 ГК РФ, все чаще стала трактоваться судами, как возможность привлечения к ответственности, не только непосредственных причинителей вреда, но и иных лиц (абз. 2 ст. 1064 ГК РФ). Более того, ряд судебных постановлений по делам о возмещения вреда, стали использовать конструкцию учета баланса интересов участников деликтных обязательств. Данные обстоятельства свидетельствуют о том, что суды используют свое судейское усмотрение в вопросах возмещения вреда, рассматривая принцип генерального деликта в более широком ключе. Рассмотрим на конкретных примерах.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Так, 24.05.2015 возле дома по ул. Спешилова в городе Перми произошло дорожно-транспортное происшествие с участием автомобиля ВАЗ-211340, под управлением собственника Гаврилова О.Б. и транспортного средства PORSCHE CAYENNE, под управлением собственника Валиуллиной Р.А. В результате ДТП названные транспортные средства получили механические повреждения.

Гражданская ответственность владельца транспортного средства ВАЗ-211340 на момент ДТП была застрахована ПАО СК «Росгосстрах. С заявлением о выплате страхового возмещения потерпевшая обратилась в ПАО СК «Росгосстрах» 29.05.2015.

Признав данный случай страховым, ПАО СК «Росгосстрах» по платежному поручению от 15.06.2015 выплатило Валиуллиной Р.А. страховое возмещение в размере 287 400 руб., что лицами, участвующими в деле не оспаривается.

04.06.2015 с целью установления величины утраты товарной стоимости в результате ДТП Валиул-лина Р.А. обратилась в ООО ОК «Независимая оценка». В соответствии с экспертным заключением N 2905152957 величина утраты автомобилем PORSCHE CAYENNE товарной стоимости составила 38 604,88 руб. На оплату услуг эксперта были понесены расходы в сумме 12 000 руб., что подтверждается квитанцией к приходному кассовому ордеру от 16.01.2017.

Суд, применив системное толкование ст. 15, 16, 1064, 1069 ГК РФ обязывает исходить из того, что взыскание убытков является одной из форм гражданско-правовой ответственности, которая направлена исключительно на восстановление имущественной сферы потерпевшего. Иными словами, она восстанавливает имущественные права потерпевшего в той мере, какая необходима исходя из принципов гражданского права, баланса прав и законных интересов субъектов гражданского правоотношения. Если такое правоотношение возникло из деликта, деликт как гражданское правонарушение не может по общему правилу служить поводом к большей (повышенной) ответственности. Ответственность за деликт не может игнорировать принципы юридической ответственности, к которым относится и принцип справедливости, предполагающий требование соразмерности. Такая ответственность не может служить чрезмерному и неоправданному обогащению потерпевшего (за счет причинителя вреда), когда усилия потерпевшего по сути выходят за разумные рамки процесса восстановления определенного права, когда такие усилия неадекватны объему (содержанию) деликта и явно свидетельствуют о защите субъективного права посредством несоизмеримых затрат.

По смыслу указанных статей ГК РФ при решении вопроса о взыскании убытков — расходов на оплату независимой экспертизы (оценки), на основании которой произведена страховая выплата, общее правило о полном возмещении убытков, вреда не может рассматриваться как исключающее судебную оценку фактических обстоятельств дела на предмет разумности соответствующих расходов и соразмерности взыскиваемых сумм восстанавливаемому истцом праву1.

В практике имеются и иные судебные постановления, свидетельствующие о несколько ином подходе судов в толковании принципа генерального деликта2. Материалы дел свидетельствуют о том, что суды все чаще стали оценочно подходить к вопросам возмещения вреда, а самое главное обоснованию соразмерности, разумности и справедливости его взыскания.

Конечно, современная отечественная доктрина и практика еще не в полной мере использует трансформацию принципа генерального деликта по сравнению с прогрессивными зарубежными право-порядками. Как верно отмечает в своем скрупулезном исследовании Э.А. Евстигнеев, «Российская модель компенсации вреда не соответствует ни одной черте, которая свойственна правопорядкам, использующим генеральный деликт: законодатель имеет больше, чем суд, полномочий по определению случаев компенсации вреда, а суд намеренно устраняется от возложения на себя хотя бы части этих полномочий»3. Однако, хочется верить, что отечественная судебная практика окажет положительное влияние на трансформацию принципа генерального деликта в законодательстве. Надеемся, что именно реакция доктрины и законодателя на современные тенденции в области деликтного права позволят вывести данную сферу отношений на более высокий уровень.

1 Постановление Семнадцатого арбитражного апелляционного суда от 13.07.2017 № 17АП-7582/2017-АКу по делу № А50-3461/2017

2 См., например: Постановление Шестнадцатого арбитражного апелляционного суда от 26.03.2019 № 16АП-600/2019 по делу № А63-20740/2018; Постановление Первого арбитражного апелляционного суда от 14.02.2019 по делу № А43-26173/2018; Постановление Семнадцатого арбитражного апелляционного суда от 17.04.2018 № 17АП-2547/2018-АКу по делу № А50-39622/2017.

3 Евстигнеев Э.А. Принцип генерального деликта: современное состояние и перспективы применения // Вестник гражданского права. 2017. № 5. С.80.

2 сентября Верховный Суд РФ вынес Определение № 48-КГ19-9 по спору между больницей и родственниками пациента, скончавшегося через два дня после обращения за медпомощью.

Гражданин, у которого выявили ушиб грудной клетки, скончался от пневмонии

20 мая 2015 г. челябинец П. обратился в травмпункт областной клинической больницы с жалобами на одышку и грудные боли после недавнего падения на спину. Пациенту провели рентгеновское обследование грудной клетки, а врач-травматолог выявил ее ушиб и назначил лечение. Через два дня гражданин умер в своем доме. Согласно справке о смерти и акту судебно-медицинского исследования причиной его смерти была острая респираторная недостаточность и острая левосторонняя гнойно-фибоинозная плеврапневмония.

Впоследствии вдова покойного и его дочь обратились в суд с иском к больнице о компенсации морального вреда, причиненного ненадлежащим оказанием медпомощи. По мнению истиц, врач-травматолог не провел должного обследования пациента, не изучил рентгеновский снимок его грудной клетки с новообразованием, характерным при заболевании пневмонией. Он также не собрал нужные анализы и не поставил больному диагноз «пневмония», не назначил ему соответствующего лечения и отказал пациенту в госпитализации, что привело к смерти последнего спустя непродолжительное время. Свои нравственные страдания гражданки оценили по 3 млн руб. каждая.

Нижестоящие суды отказались взыскивать компенсацию морального вреда за некачественную медпомощь

Гражданский спор рассматривался в Калининском районном суде г. Челябинска. В ходе судебного разбирательства представитель истиц настоял на проведении комиссионной судмедэкспертизы для установления наличия или отсутствия причинно-следственной связи между действиями (бездействием) персонала больницы и смертью пациента.

Заключение экспертизы показало, что в целом медицинская помощь П. на приеме у врача-травматолога была оказана правильно, но неполно. Так, врач не уточнил жалобы на боли и анамнез заболевания, неполно провел физикальное исследование. Также отсутствовало подробное описание рентгенограммы грудной клетки (в записи не отразили наличие затемнений нижней доли левого легкого). Пациент нуждался в дополнительном обследовании для уточнения характера имевшейся патологии и решения вопроса стационарной госпитализации в целях установления диагноза и лечения.

Как заключили эксперты, вышеуказанные недостатки в оказании медпомощи врачом-травматологом не явились сами по себе причиной возникновения у П. пневмонии. Тем не менее наряду с последующим фактом необращения пациента за медицинской помощью в связи с ухудшением его состояния они способствовали прогрессированию пневмонии и неблагоприятному исходу заболевания для жизни гражданина.

Суд первой инстанции также выявил, что в апреле 2018 г. состоялось заседание лечебно-контрольной комиссии больницы, заключившей, что врач-травматолог правильно определил диагноз пациента и назначил ему соответствующее лечение. Тогда медики сочли, что травматолог рекомендовал гражданину продолжить лечение, но пациент не выполнил рекомендации врача. П. или его родственники при ухудшении состояния больного могли вызвать на дом бригаду скорой или неотложной помощи или участкового врача, но не сделали этого. Развившаяся на фоне множественной тяжелой соматической патологии пневмония протекала малосимптомно, что не позволило диагностировать ее при обращении в травмпункт.

В итоге суд первой инстанции отказал в удовлетворении исковых требований близких покойного в связи с тем, что недостатки оказанной медпомощи не находились в прямой причинно-следственной связи с его смертью. Суд также указал, что отсутствие в заключении судмедэкспертизы выводов о степени тяжести вреда, причиненного здоровью гражданина действиями (бездействием) работника больницы, безусловно, свидетельствует об отсутствии прямой причинно-следственной связи между оказанной медпомощью и смертью гражданина. Ухудшение состояния здоровья П., которое привело к наступлению его смерти, было продиктовано именно фактом его дальнейшего пренебрежения медпомощью.

Апелляционный суд поддержал решение первой инстанции. Он дополнительно отметил, что допущенные больницей недостатки при оказании медпомощи П. сами по себе не явились причиной возникновения у него заболевания, приведшего к смерти. Вторая инстанция также указала, что судмедэкспертиза не выявила прямой причинно-следственной связи между недостатками медпомощи и смертью гражданина, а косвенная связь между ними не является основанием для взыскания с больницы в пользу истиц компенсации морального вреда.

Верховный Суд выявил многочисленные нарушения в актах нижестоящих судов

Родственницы П. подали кассационную жалобу в Верховный Суд РФ, Судебная коллегия по гражданским делам которого нашла ее обоснованной.

Высшая судебная инстанция напомнила, какие обстоятельства являются юридически значимыми и подлежащими доказыванию для привлечения к ответственности в виде компенсации морального вреда. Так, указанные факторы связаны с тем, что потерпевший перенес физические или нравственные страдания в связи с посягательством причинителя вреда на принадлежащие ему нематериальные блага, при этом именно на последнем лежит бремя доказывания правомерности его поведения, а также отсутствия его вины. Презумпция вины причинителя вреда предполагает, что доказательства отсутствия его вины должен представить сам ответчик. Потерпевший представляет доказательства, подтверждающие факт наличия вреда (физических и нравственных страданий – если это вред моральный), а также доказательства того, что ответчик является причинителем вреда или лицом, в силу закона обязанным возместить вред.

Таким образом, подчеркнул Суд, больница должна была доказать отсутствие своей вины в причинении морального вреда истицам в связи со смертью гражданина, медпомощь которому была оказана ненадлежащим образом. Однако нижестоящие суды неправомерно возложили на истиц бремя доказывания обстоятельств, касающихся некачественного оказания П. медпомощи и причинно-следственной связи между ненадлежащим ее оказанием и наступившей смертью гражданина.

Как пояснил ВС, ответчик не доказал отсутствие его вины в неустановлении пациенту правильного диагноза, что повлекло ненадлежащее и несвоевременное лечение, которое привело к ухудшению состояния здоровья гражданина и его скоропостижной смерти. С учетом изложенного Суд не согласился с нижестоящими инстанциями об отсутствии причинно-следственной связи между недостатками медицинской помощи, его наступившей смертью и причинением истицам морального вреда.

Верховный Суд отметил, что нижестоящие инстанции не дали должную оценку доводам истиц и не применили к спорным отношениям положения ст. 70 Закона об основах охраны здоровья граждан в РФ касательно полномочий лечащего врача при оказании медпомощи пациенту. Так, суды не выявили, были ли предприняты персоналом больницы все необходимые и возможные меры для своевременного и квалифицированного обследования пациента по указанным им жалобам и в целях установления правильного диагноза. Первая и вторая инстанции также не выяснили, правильно ли были организованы обследование пациента и лечебный процесс, имелась ли у больницы возможность оказать пациенту необходимую и своевременную помощь согласно медицинским стандартам.

При этом Суд в очередной раз напомнил, что заключение эксперта для суда необязательно и оценивается судом по правилам, установленным в ст. 67 ГПК РФ. «Судебные инстанции не дали правовой оценки тому обстоятельству, что в заключении судебно-медицинской экспертизы отмечены недостатки в оказании медицинской помощи П., в том числе экспертами указано на то, что диагноз «ушиб грудной клетки”, установленный у П. 20 мая 2015 г. травматологом, не подтвержден объективными медицинскими данными, назначенное 20 мая 2015 г. травматологом на приеме П. лечение соответствовало установленному диагнозу, но не соответствовало характеру фактически имевшегося у П. заболевания», – отмечено в определении.

Верховный Суд также обратил внимание, что не исследовался вопрос о том, были ли предприняты врачом-травматологом и врачом-рентгенологом все необходимые меры для своевременного и квалифицированного обследования пациента. «Каких-либо данных о том, что у П. при его обращении в больницу за медицинской помощью был установлен правильный диагноз и назначено соответствующее этому диагнозу лечение, в деле не имеется, равно как и не имеется в материалах дела доказательств того, что П. был поставлен работниками больницы в известность о тяжести имеющегося у него заболевания и возможных его последствиях, вследствие чего суждение суда первой инстанции о том, что ухудшение состояния здоровья П., приведшее к наступлению его смерти, связано с дальнейшем его необращением за медицинской помощью, не основано на требованиях норм материального права, определяющих порядок оказания медицинской помощи и ее качество с учетом состояния здоровья пациента», – отметил Суд.

В связи с этим Верховный Суд отменил решения нижестоящих судов и отправил дело на новое рассмотрение в суд первой инстанции.

Адвокаты поддержали выводы Суда

При анализе определения Суда у председателя Коллегии адвокатов системы биоэкологической безопасности и здравоохранения РФ Юрия Меженкова сложилось впечатление, что квалификация судей первой и апелляционной инстанций (особенно региональных судов) опустилась на уровень старшекурсников юридического вуза. «Судебная коллегия разъясняет судам такие простые, основополагающие принципы, в частности презумпцию вины в гражданском праве, правила оценки доказательств, обязанность и бремя доказывания в гражданском процессе», – отметил он.

По словам эксперта, Верховный Суд повторил ранее изложенные им тезисы в аналогичном Определении № 74-КГ19-5 от 24 июня. «Так, Суд в очередной раз напомнил, что судмедэкспертиза не имеет заранее установленной силы и должна оцениваться в совокупности с остальными доказательствами, что истец не должен доказывать, что медицинская помощь была оказана некачественно, а должен доказать лишь сам факт причинения ему вреда. В то же время ответчик в лице медорганизации обязан доказать факт медицинской помощи надлежащего качества, и суды не вправе перекладывать бремя доказывания на одну из сторон», – пояснил Юрий Меженков.

«У меня создалось впечатление, что судебную практику читают только адвокаты и практикующие юристы при защите своих доверителей, тогда как судьи первой инстанции абсолютно равнодушно относятся к мнению Верховного Суда, продолжая выносить решения, противоречащие основным принципам российского права», – подытожил эксперт.

Адвокат АП Самарской области Татьяна Иванова отметила значимость определения. «Верховный Суд указал на необходимость оценивать заключение судебно-медицинской экспертизы с позиций здравого смысла, а не безоговорочно следовать мнению экспертов, что случается в большинстве случаев. Не секрет, что судебно-медицинских экспертов нередко подозревают в излишнем «сочувствии” коллегам-медикам, которое сказывается на их выводах», – пояснила она.

По словам эксперта, в рассматриваемом случае Суд не стал придерживаться классического уголовно-правового понимания причинно-следственной связи между действиями (бездействием) врачей и наступившим последствием как основания для возмещения морального вреда. «В практике мы наблюдаем упрощенное понимание этой связи: если врач своей рукой причинил вред – причинная связь имеет место. Если же имелся разрыв во времени, смерть от невыявленного заболевания (как в данном случае) – прямой связи нет. Однако в данном случае Верховный Суд дал оценку не наличию или отсутствию прямой причинно-следственной связи, а действиям медицинской организации как ответчика (было ли сделано все объективно возможное для постановки верного диагноза)», – полагает Татьяна Иванова.

Адвокат добавила, что создание возможности для пациентов в части получения возмещения вреда в гражданском процессе значимо само по себе, прежде всего в интересах самих больных, но не только. «При наличии реальных шансов восстановить нарушенные права в гражданско-правовом порядке пациент с меньшей долей вероятности будет добиваться восстановления справедливости в уголовном процессе и требовать привлечения к уголовной ответственности врача», – заключила эксперт.

ВЕСТНИК ПЕРМСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

2013 Юридические науки Выпуск 4(22)

УДК 347.113

ПОНЯТИЕ И ЗНА ЧЕНИЕ ПРЕЗЮМИРОВАНИЯ ВИНЫ В ГРАЖДАНСКОМ ПРАВЕ

М.Н. Годовалова

Соискатель кафедры гражданского права

Пермский государственный национальный исследовательский университет

614990, г. Пермь, ул. Букирева, 15

E-mail: m.konuhova@mail.ru

Аннотация: Статья посвящена исследованию проблем презюмирования вины в гражданском праве. Рассматриваются доктринальные подходы к определению понятия «презумпция вины», говорится о необходимости разграничивать понятия презумпции и презюмирования. При рассмотрении презумпции вины с множества разнопорядковых позиций: как нормы права, как предположения, как метода регулирования, как средства регулирования, как юридического факта, как средства толкования, как обязанности правоприменителя — утрачивается самостоятельная ценность презумпции вины как высоковероятностного предположения, закрепленного в норме права. Реализация презумпции вины при привлечении к гражданско-правовой ответственности не должна отождествляться ни с презумпцией вины, ни с нормой-презумпцией, а является правореализационным презюмированием вины. Презюмирование вины — это процесс закрепления предположения о вине в правовой норме, это сама норма-презумпция; это процесс реализации предположения о вине, в том числе обязанность суда признать предполагаемый факт установленным. С учетом значимости и важности презюмиро-вания вины для гражданско-правового регулирования и в связи с тем, что презю-мирование вины является существенной чертой именно гражданского права, отличающей его от публично-правовых отраслей права, в статье поставлен вопрос о возможности признания его принципом гражданского права.

Ключевые слова: презюмирование; вина; презумпция вины; функции презумпции вины; реализация презумпции вины; правовые предположения; нормы-презумцпии; принцип гражданского права

Термин «презумпция вины» привычен для цивилистической доктрины и практики. Существует множество определений понятия «презумпция» в юридической науке, анализ которых позволяет заключить, что в большинстве своем они отмечают такой признак презумпции, как «вероятное предположение», и содержат указание на правовое закрепление. Иначе говоря, родовым признаком правовой презумпции является категория «предположение, закрепленное в законе».

Необходимо, однако, отметить, что в последних разработках теории правовых презумпций ставится под сомнение наделение юридических презумпций таким родо-

© Годовалова М.Н., 2013

вым признаком, как предположение. В частности, утверждается, что «определение презумпции через ключевое слово «предположение» не может быть принято для отражения правовой сущности презумпций. Не меняется принципиально суть дела и в тех случаях, когда ведут речь о правовой презумпции как предположении, закрепленном в норме права. Правовая оформленность явления не снимает вопроса о его правовой природе…. Поиск правовой сущности презумпции должен заключаться в оценке не самого предположения как такового, а результата предположения, той юридической конструкции, которая призвана решать конкретные правовые задачи» .

Для решения этой важной задачи, на наш взгляд, необходимо использовать кате-

горию «презюмирование». Процесс презю-мирования, представляется, шире, чем презумпция: он начинается с правотворчества в виде закрепления предположения о вине, в результате чего возникает презумптивная норма (презумпция) и заканчивается реализацией этого предположения в правоприменительной работе.

Не вызывает сомнений необходимость дальнейшей работы по теоретическому осмыслению термина «презумпция» в рамках как теоретико-правовой, так и цивили-стической наук. Однако современный уровень знаний в данной области позволяет по-прежнему при определении презумпции использовать признак предположения. В научной и учебной литературе именно он чаще всего и используется при определении презумпции, в силу того что именно в таком подходе выражено современное представление об этом явлении, как справедливо отмечается в науке теории права .

Помимо этого, данный признак свидетельствует о гносеологической природе отмечаемого явления, вне зависимости от того, что станет следствием (результатом) такого предположения.

Дифференциация презумпций после определения родового признака данной категории в праве базируется на том, какой признак исследователями мыслится как видовой.

В большинстве случаев при дефиниции юридической презумпции указывается вероятное наличие или отсутствие юридических фактов. Известный исследователь правовых предположений Д.И. Мейер писал: «Предположение вообще есть вероятное заключение о неизвестном факте, выведенное из общеизвестного или доказанного факта путем опыта» . В. К. Бабаев при определении презумпции также отмечает данный признак: «Презумпция — это закрепленное в нормах права предположение о наличии или отсутствии юридических фактов, основанное на связи между ними и фактами наличными и подтвержденное предшествующим опытом» . Эта установка актуальна и сегодня: «Под гражданско-правовой презумпцией следует по-

нимать закрепленное в гражданско-правовой норме или в условии договора правило, содержащее предположение о ха-растеризующем субъект гражданского правоотношения или объект гражданских прав, или юридический факт признаке, который может быть опровергнут» .

Н.Ф. Качур отметила, что презумпция — это не только закрепленное в нормах права предположение, выступающее в качестве предпосылки установления (неустановления) одного юридического факта при наличии других, но и в отдельных случаях — заменяющее юридический факт, влекущий за собой определенные материально-правовые последствия . По нашему мнению, поскольку любое обстоятельство, порождающее юридическое последствие, в том числе признаки субъекта или объекта, может рассматриваться как юридический факт, презумпции, независимо от того, являются ли они предпосылками юридических фактов или юридическими конструкциями, их заменяющими, имеют своим предметом именно юридический факт. При этом презумпции всегда содержат два юридических факта: факт-основание, присутствующий в гипотезе нормы, и факт-предположение, заключенный в диспозиции нормы. Если установлен факт-основание (правонарушение), считается установленным и факт-предположение (вина правонарушителя). Факт-основание — это юридический факт, ибо влечет необходимость признать факт-предположение. Оба эти факта образуют юридический состав или его часть, предполагающий наступление юридического последствия нарушения правовой нормы в виде привлечения к гражданско-правовой ответственности.

Однако такие представления о презумпции в целом не выходят за границы презумптивной нормы. Процесс презюми-рования охватывает и функции, которые выполняет правовое предположение. Прежде всего внимание обращается на то, что презумпции выполняют доказательственную функцию. Так, В.И. Каминская считала презумпцию положением, «которым какой-либо порядок явлений в области отноше-

ний, возникающих из человеческого поведения, признается обычным, постоянным, нормативным и не требующим, в силу этого, специальных доказательств» . В.П. Воложанин юридическое предположение понимал как предположение, освобождающее сторону от доказывания какого-либо факта при доказанности других фактов, поскольку между ними (т.е. фактом, освобожденным от доказывания, и фактами, уже доказанными) существует причинная связь, проверенная и подтвержденная прошедшим опытом, практикой . Наличие у презумпций доказательственной функции содержится и в дефинициях, содержащихся в исследованиях последних лет: «Правовая презумпция — это закрепленный в норме права вероятностный вывод о факте, который принимается судом без процедуры доказывания, в случае установления связанного с ним факта (факта-основания) и неопровержения путем доказывания иного факта» .

Презумпции выполняют и такие функции, как признание и защита интереса: «Например, презумпция права собственности владельца движимой вещи ориентирована на признание интереса лица, владеющего вещью. Указанная презумпция призвана выполнять и соответствующую функцию. Презумпция добросовестности лица в первую очередь ориентирована на беспрепятственную реализацию его интереса, а презумпция вины в деликтных правоотношениях — на обеспечение интереса потерпевшего (одновременно создавая предпосылки для его эффективной защиты)» . Как видим, каждая конкретная презумпция обладает одной из функций, которая является для нее доминирующей.

Презюмирование вины не только обеспечивает интересы потерпевшего, но и распределяет бремя доказывания вины, значительно упрощает гражданский процесс по делам о привлечении к гражданско-правовой ответственности.

Презюмирование вины является существенной чертой именно гражданского права, отличающей его от публично-правовых отраслей права. Презумпцию невиновности

нередко называют принципом уголовного права, поскольку она отражает фундаментальные руководящие начала всего уголовно-правового регулирования .

Более того, имеется и нормативный термин «принцип презумпции вины». Так, в ч. 3 ст. 340 УПК РФ установлено, что председательствующий суда при удалении присяжных для вынесения вердикта в своем напутственном слове должен разъяснить присяжным сущность принципа презумпции невиновности .

Конституционный суд толкует ст. 49 Конституции Российской Федерации как содержащую именно принцип презумпции невиновности .

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

О презумпции вины как о принципе права упоминают в научных исследованиях. Так, А.А. Андреев пишет, что «в гражданском праве действует принцип презумпции виновности, суть которого состоит в том, что бремя доказывания отсутствия своей вины, когда ее наличие является необходимым основанием ответственности, возлагается на лицо, допустившее правонарушение» . Э.П. Гаврилов прямо указывает на то, что именно в ст. 401 ГК РФ содержится гражданско-правовой принцип презумпции вины: «Большое значение имеет и норма п. 2 ст. 401 ГК РФ: «Отсутствие вины доказывается лицом, нарушившим обязательство». В этой норме выражен еще один важнейший принцип гражданского права — принцип «презумпции виновности»» .

И судебно-арбитражная практика использует термин «принцип презумпции вины». Так, суд, рассматривая спор о взыскании в порядке суброгации ущерба, причиненного в результате дорожно-транспортного происшествия, отметил следующее: «Довод ответчика о недоказанности вины его страхователя (водителя автомобиля ВАЗ) в ДТП, поскольку в возбуждении дела об административном правонарушении было отказано в связи с отсутствием состава административного правонарушения, отклоняется, как основанный на ошибочном толковании норм материального (гражданского права), так как факт отсутствия состава ад-

министративного правонарушения (при наличии в административном праве презумпции невиновности) не означает отсутствия состава гражданского правонарушения (при действующем в гражданском законодательстве принципе презумпции виновности)» .

На наш взгляд, презюмирование вины может быть признано принципом гражданского права, система которых в настоящий момент нуждается в некотором обновлении . Предположение о вине отличает гражданско-правовое регулирование отношений еще со времен римского права.

При определении презумпции зачастую говорится также и о механизме ее реализации — необходимости суда признать презюмированный факт установленным, если не будет доказано обратное. Презумпция — это юридическая обязанность признать презюмируемый факт установленным

— считает Н.Н. Цуканов . Б.А. Булаевский дает развернутое определение презумпции, детализируя указанный признак: «презумпция есть закрепленная в правовой норме, основанная на предположении модель юридически значимого явления (юридического факта, правоотношения и др.), применяемая в регулировании общественных отношений при наличии определенных правовой нормой условий, за исключением случаев, когда будут доказаны обстоятельства, указывающие на невозможность использовать такую модель» .

Как видим, сама презумпция не может охватить процесс ее реализации, поскольку презумпция — это только вероятностное предположение, при правовом закреплении

— это норма-презумпция. Именно механизм реализации презумпций, в том числе обязанность правоприменителя признать предполагаемый факт установленным, отличает правовые предположения от иных предположений.

Однако презумпция вины и механизм реализации презумпции вины не тождественные правовые явления, они охватываются термином «презюмирование вины».

Кроме того, презумпции в науке рассматриваются с различных позиций: и как

способ правового регулирования, и как норма права, и как прием законодательной техники, и как правовой метод, и как метод юридического толкования . К тому же разные исследователи отстаивают порой прямо противоположные точки зрения: так, часть ученых считает, что презумпция — это правовая норма , другие категорически отрицают данное утверждение ; одни настаивают на том, что презумпцию надо воспринимать как особое гражданско-правовое средство , другие утверждают обратное . На наш взгляд, презумпция вины может рассматриваться и с позиций теории гражданско-правовых ограничений , поскольку накладывает известные ограничения на правонарушителя, связанные с необходимостью опровержения своей вины.

Все это также не характеристики самого предположения, а проявления механизма презюмирования.

Презюмирование вины — это процесс закрепления предположения о вине в правовой норме, это сама (статичная) норма-презумпция; это процесс реализации предположения о вине, в том числе обязанность суда признать предполагаемый факт установленным.

При этом норма-презумпция вины является закрепленным в правовой норме высоковероятностным предположением, основанным на повторяемости виновности лица в гражданских правонарушениях.

В.К. Бабаев отмечал, что презумпции могут заменять или представлять собою юридические факты . Можно согласиться только с первой частью данного утверждения: презумпции способны лишь заменять юридические факты, но не становиться ими. Презюмирование вины — это юридическая конструкция, которая не превращается в явление объективной действительности, которым является юридический факт. Реализация нормы-презумпции вины связана с юридическими фактами — правонарушением и виной: факт-основание — это совершенное гражданское правонарушение, факт-предположение — вина правонаруши-

теля. Презюмирование вины — заменяет вину в составе гражданского правонарушения.

Представляется целесообразным и эффективным презюмирование вины гражданско-правового нарушителя, если исходить из принципов, целей и методов отраслевого регулирования. Данная презумпция естественно вписывается в рамки гражданского процесса, не имеющего стадии расследования. Презюмирование вины правонарушителя не только обусловлено задачами и сущностью гражданского процесса, но и существенно снижает процессуальные и временные затраты на рассмотрение гражданского дела. В силу отмеченных обстоятельств возникает необходимость включения презумпции вины в действующий нормативно-правовой материал и возникает норма-презумпция.

Гражданско-правовая норма, которая содержит предположение о вине, не превращается от этого в презумпцию вины -она может быть квалифицирована как норма-презумпция (презумптивная норма) вины. Норма-презумпция вины — результат законодательного презюмирования вины. Далее процесс презюмирования связан с правореализацией предположения о вине.

Презумпцию вины, наряду с иными правовыми презумпциями, рассматривают с различных позиций: как норму права, как предположение, как метод регулирование, как средство регулирования, как юридический факт, как средство толкования, как обязанность правоприменителя и проч. При таком наличии разнопорядковых аспектов теряется истинная, самостоятельная сущность и ценность презумпции вины как высоковероятностного предположения, закрепленного в норме права. Поэтому, на наш взгляд, следует различать категории «презумпция» и «презюмирование». При привлечении к гражданско-правовой ответственности, безусловно, реализуется норма-презумпция вины, но она не тождественна этому процессу. С учетом значимости и важности презюмирования вины для гражданско-правового регулирования может быть поставлен вопрос о признании его принципом гражданского права.

Библиографический список

1. Андреев А.А. Основания освобождения от эвентуальной ответственности // Гражданское право. 2010. №1. С. 14-16.

2. Бабаев В.К. Презумпции в советском праве. Горький: Горьк. высш. шк. МВД СССР, 1974. 124 с.

4. Баринов Н.А. Имущественные потребности и гражданское право. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1987. С. 65-66.

6. Барков А.В. Договор как средство правового регулирования рынка социальных услуг. М.: Юрист, 2008. 291 с.

8. Булаевский Б.А. «Восстановление» опровергнутой презумпции // Адвокат. 2010. №10. С. 22-25.

9. Булаевский Б.А. К вопросу о понятии презумпций в праве // Журн. рос. права. 2010. №3. С. 63-71.

10. Булаевский Б.А. Функции правовых презумпций // Журн. рос. права. 2011. №3. С. 33-41.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

12. Гаврилов Э.П. Правовая ответственность патентного поверенного // Патентный поверенный. 2010. №1. С. 10-17.

15. Качур Н.Ф. Презумпции в советском семейном праве: дис. … канд. юрид. наук. Свердловск, 1982. 220 с.

17. Кузнецова О.А. Презумпции в гражданском праве. СПб.: Юрид. центр Пресс, 2004. 349 с.

18. Кузнецова О.А. Принципы гражданского права: современное состояние вопроса // Власть закона. 2011. №4(8). С. 87-95.

19. Мейер Д.И. О юридических вымыслах и предположениях, о скрытных и притворных действиях. Казань, 1854. 127 с.

20. По делу о проверке конституционности статьи 107 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в связи с жалобой гражданина Эстонской Республики А.Т. Федина: постановление Конституционного Суда РФ от 6 дек. 2011 г. №27-П // Собр. законодательства Рос. Федерации. 2011. №51, ст. 7552.

22. Пугинский Б.И. Гражданско-правовые средства в хозяйственных отношениях. М.: Юрид. лит., 1984. 224 с.

Bibliograficheskij spisok

1. Andreev A.A. Osnovanija osvobozhdenija ot jeventual’noj otvetstvennosti // Gra-zhdanskoe pravo. 2010. №1. S. 14-16.

2. Babaev V.K. Prezumpcii v sovetskom prave. Gor’kij: Gor’k. vyssh. shk. MVD SSSR, 1974. 124 s.

4. Barinov N.A. Imushhestvennye potrebnosti i grazhdanskoe pravo. Saratov: Izd-vo Sa-rat. un-ta, 1987. S. 65-66.

6. Barkov A.V. Dogovor kak sredstvo pravovogo regulirovanija rynka social’nyh uslug. M.: Jurist, 2008. 291 s.

8. Bulaevskij B.A. «Vosstanovlenie» oprovergnutoj prezumpcii // Advokat. 2010. №10. S. 22-25.

9. Bulaevskij B.A. K voprosu o ponjatii prezumpcij v prave // Zhurn. ros. prava. 2010. №3. S. 63-71.

10. Bulaevskij B.A. Funkcii pravovyh prezumpcij // Zhurn. ros. prava. 2011. №3. S. 33-41.

11. Volozhanin V.P. Juridicheskie pred-polozhenija v sovetskom grazhdanskom

prave i processe: avtoref. dis. … kand. jurid. nauk. Sverdlovsk, 1953.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

12. Gavrilov Je.P. Pravovaja otvetstvennost’ patentnogo poverennogo // Patentnyj pov-erennyj. 2010. №1. S. 10-17.

15. Kachur N.F. Prezumpcii v sovetskom semejnom prave: dis. … kand. jurid. nauk. Sverdlovsk, 1982. 220 s.

17. Kuznecova O.A. Prezumpcii v gra-zhdanskom prave. SPb.: Jurid. centr Press, 2004. 349 s.

18. Kuznecova O.A. Principy grazhdanskogo prava: sovremennoe sostojanie voprosa // Vlast’ zakona. 2011. №4(8). S. 87-95.

19. Mejer D.I. O juridicheskih vymyslah i predpolozhenijah, o skrytnyh i pritvornyh dejstvijah. Kazan’, 1854. 127 s.

nogo Suda RF ot 6 dek. 2011 g. №27-P // Sobr. zakonodatel’stva Ros. Federacii.

2011. №51, st. 7552.

22. Puginskij B.I. Grazhdansko-pravovye sredstva v hozjajstvennyh otnoshenijah. M.: Jurid. lit., 1984. 224 s.

2012. №1. S. 43-48.

PRESUMING OF GUILT: NOTION AND MEANING IN THE CIVIL LA W M.N. Godovalova

Perm State National Research University 15, Bukirev st., Perm, 614990 E-mail: m.konuhova@mail.ru

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *